Матвей Мартемьянов Матвей Мартемьянов отправился добровольцем на специальную военную операцию в 2022 году. В бою он получил тяжелые ранения, из-за которых выбыл с фронта, но продолжил помогать российским военным на гражданке. Сегодня ветеран СВО занимается производством и передачей БПЛА на передовую. В интервью NEWS.ru Мартемьянов рассказал, кто на самом деле воюет против России, как чувство юмора помогает выживать в зоне конфликта и почему патриотическое воспитание молодежи нельзя пускать на самотёк.
— Матвей, как вы попали на СВО?
— Когда в 2022 году началась мобилизация, ожидал, что под неё попаду, — я гвардии младший сержант. В итоге она обошла меня стороной, хотя я понимал, что хочу защищать Родину. Поэтому откликнулся, когда началась кампания по набору добровольцев. Подписал добровольческий контракт и попал на стратегическое направление под Артёмовск. Я был командиром расчета противотанкового ракетного комплекса (ПТРК) «Фагот» и отработал более сотни выстрелов с этой установки.
— По каким целям?
— Мы работали и по технике противника, и по пехоте, и по укреплениям в зависимости от того, какие получали задачи. «Фагот» — разработка ещё советского периода, поэтому ракеты для неё лежали на складах в большом количестве, мы их не жалели. Этот комплекс показал высокую эффективность на СВО.
Матвей Мартемьянов — Как вы получили ранение?
— Ноябрьским утром наша штурмовая группа получила задачу зайти в здание лицея и закрепиться там. Это была очень важная позиция, но занятая противником и обустроенная как укрепрайон. Я как артиллерист должен был обеспечить огонь на подавление врага, чтобы парни могли попасть внутрь.
Противник оказывал сильное сопротивление, и мне пришла команда отработать ракетой по второму этажу, откуда шел плотный огонь. Точным попаданием я поразил огневую точку врага, но после этого началась стрелкотня. Я видел в прицел, что наши ребята не могут выйти в атаку, их давят огнем. Решил выпустить вторую ракету, чтобы обеспечить им возможность штурма. Это было небезопасно: после каждого выстрела расчет ПТРК должен менять позицию — противник следит за таким мощным оружием и сразу старается его уничтожить.
Я выстрелил — и через несколько мгновений по нам прилетело. Говорят, что свою пулю не услышишь. Я услышал. По нам выпустили ракету из ПТРК «Корнет» — это более новый и мощный комплекс, чем мой «Фагот». Позже парни добрались до вражеской позиции и по шевронам на трупах поняли, что стреляли польские наемники.
— Насколько тяжелым оказалось ранение? Вы понимали, что с вами происходит?
— Я слышал прилёт как громкий свист. Максимально вжался в землю, закрыл голову руками, а потом раздался взрыв. Я понял, что ранен, но не осознавал, как сильно. Пытался осмотреться, а голова не шевелится. У меня был перелом шейных позвонков, челюсти, открытый перелом носа и множественные осколочные ранения глаз. Ещё осколками прилетело по телу.
Матвей Мартемьянов Но я понимал, что бой продолжается — надо работать, помогать парням зайти в здание. Я раскачался и смог лечь на бок, смотрю — моя пусковая установка лежит перевернутая метрах в десяти. Я был на пригорке, и противник попал неточно, ниже под гору — это меня и спасло.
Меня эвакуировали в полевой медпункт, где первую помощь оказал бывший священник. Затем отвезли в Первомайск. Там два хирурга стоят надо мной и говорят: «Оба глаза удалять. Все, парень отвоевался, домой поедет». Я лежу на каталке, руки и ноги немеют от ранений, челюсть разбита, говорить не могу, а у самого мысль: «Как удалять? Мне 26 лет, не надо!» Мычу им: мол, лучше верните меня на позиции. Они сказали, что нужно готовить операционную, и ушли. Тут я понял, что все — надо бежать. Раскачался на онемевших руках и упал с каталки. Они подбежали, все поняли и сказали: «Везите его в офтальмологию в Луганск, может быть, там что-то смогут сделать».
В Луганске меня оперировала молодая 20-летняя девчонка. Она мне зашивала лицо, собирала по частям. Разговорился с ней полумычанием. Оказалось, что она добровольно пошла в госпиталь, чтобы помогать раненым. В итоге спасла мне зрение — буквально подарила вторую жизнь. Она очень сильно переживала и за меня, и за других ребят. До сих пор удивляюсь, насколько тяжело ей было, и все равно она продолжала работать как военный врач, и дело своё делала хорошо.
— Что самое страшное было для вас на фронте?
— Боевые действия меня не пугали. Я был на каком-то кураже, психологическом подъёме и не боялся идти в бой. А в госпитале после операции, когда лежал три дня с повязками на глазах, стало страшно. Засыпал и просыпался в темноте — боялся, что все так и останется.
Потом сняли повязку, и оба глаза стали видеть. Я обрадовался: ура, получилось! Но прошло две минуты, и правый глаз начал «тухнуть» — в нём опять все потемнело. Я сказал об этом девочке-врачу, а она огорчилась прямо до слез: «Как же так, дорогой, ты же только что говорил, что все в порядке». Представить не могу, сколько сил нужно, чтобы так переживать за каждого раненого. В итоге один глаз она мне всё-таки спасла.
Матвей Мартемьянов — Как вы снимали стресс, когда были на передовой?
— У нас был питомец — собачка, похожая на Добби из фильмов про Гарри Поттера. Мы так её и назвали — она нам души согревала. Сама контуженая была, прибилась к нам, мы её прикормили. Потом она всегда бегала за нами. Если парни выходили с позиции за снабжением, она их сопровождала. Такой кусочек душевности посреди фронта.
Были и курьёзные случаи прямо во время боев. Однажды получили задачу зайти в здание и закрепиться. Шли двумя группами, но началась стрелкотня, заработала артиллерия — один парень отбился от остальных. Укрылся где-то, а когда все затихло, зашел в здание и стал нас искать. Услышал голоса на русском и без акцента — свои, что ли?
Подошел — лица незнакомые, но камуфляж и оружие у всех такие же. Начали общаться, мол, сильно стреляли, здорово накрыло. Наш спросил: «Парни, а курить есть?» Они ему пачку протянули, он взял сигарету и попросил зажигалку. Потом поинтересовался, где наши-то? Ему показали на второй этаж и сказали: «Там. Пройдись по зданию, потом доложишь обстановку». Он вышел и наткнулся на нашу группу, стоит в шоке: «Вы здесь? А там кто?»
В итоге посмотрели на сигареты — ему дали пачку грузинских, у нас таких нет. Поняли, что это был противник, пошли к ним и взяли в плен трёх человек. Они потом сообщили, где у них стояла артиллерия — автоматический гранатомет. Мы его уничтожили.
— Приходилось ли вам сталкиваться в бою с вражескими дронами? Как беспилотники изменили боевые действия?
— Я воевал ещё осенью 2022 года. На тот момент у ВСУ были только «мавики» (вид БПЛА. — NEWS.ru). Однако уже тогда их приспособили не только под разведку и наблюдение, но и под сброс боеприпасов. Для нас это было новшеством, хотя мы быстро привыкли и стали адаптироваться: искали надёжные укрытия, старались сбить вражеские дроны как можно быстрее.
У нас с БПЛА дела обстояли не так хорошо, как сейчас. Но ситуация изменилась — дроны есть, и в больших количествах. Хотя и тогда мы тоже использовали БПЛА, правда, в основном для разведки и корректировки огня. Я как командир расчета ПТРК взаимодействовал с оператором, который был моими «глазами» на поле боя: подсказывал, где находится противник и куда стрелять.
Матвей Мартемьянов (в центре) — У вас есть опыт не только работы с дронами, но и их производства. Где его получили?
— Да, после СВО я вплотную занялся темой дронов. Поскольку я получил тяжелое ранение и выбыл с фронта, то дома связался с друзьями-меценатами, которые помогали нашим подразделениям. Мы обсудили вопрос дефицита БПЛА и объединились. Весной 2023 года, когда появились беспилотники-камикадзе и FPV-дроны, решили заняться их производством и передавать в войска.
Я умом оставался ещё на фронте — хотел вернуться, но здоровье не позволило. Понимал, насколько БПЛА нужны на передовой. Если наладить их выпуск и поставки, то так я смогу помочь парням.
Изначально нас было трое, а производство занимало всего пять квадратных метров. У нас не было никакого опыта в этом деле, начинали на чистом энтузиазме. В итоге мы выросли до предприятия «народного ВПК» с объёмом производства более 1500 БПЛА в месяц. С 2023 года передали на разные участки около 20,5 тыс. беспилотников, причём большинство из них в качестве помощи, за счёт меценатов.
— Как вы оцениваете идею создания войск беспилотных систем?
— Считаю её правильной. Дроны играют все более важную роль в военном деле — возможно, в будущем будут воевать одни беспилотники. Но люди все равно нужны для обеспечения их действий. Войска беспилотных систем — это не только операторы БПЛА, но и техники, программисты, а также инженеры.
— Надо ли специально воспитывать патриотизм у детей, или с этим справятся семья и школа?
— Нет, нельзя это пускать на самотёк, надо обязательно вести работу по патриотическому воспитанию. Моё поколение ещё застало немало ветеранов Великой Отечественной войны — встречи и беседы с ними производили большое впечатление. Помню, в школе нам организовывали встречи с ветеранами Афганской войны. Это воспитывает уважение к славным страницам истории страны и к профессии военного. Обществу это всегда необходимо.
В этом направлении должны работать и кино, и телевидение, и литература, но живой пример наиболее сильный. Я участвую во встречах со школьниками — привозим и показываем им снаряжение наших воинов, даём примерить.
— Некоторые считают, что к работе с молодежью не стоит допускать людей, прошедших передовую, из-за посттравматического синдрома. Вы с этим согласны?
— Уроки мужества не только дают школьникам информацию для размышления, но и мне помогают психологически. Ведь детей надо раскрепостить и заинтересовать — только в этом случае они начинают задавать вопросы и отзываться на твой посыл. Когда удается это сделать, появляется чувство душевного спокойствия и радости: видишь огоньки интереса в детских глазах и понимаешь, что все не зря.
«Скорости такие, что человек не успевает»: Кнутов о ПВО и новых ракетах ВСУ
«Я больше патриот России, чем Америки»: доброволец из США об СВО и Украине
«На фронте страшно всем»: женщина — ветеран СВО о дружбе, Боге и правде
«Шли на СВО за идею»: позывной Красавчик о дружбе в окопах и поддержке тыла